Прошу прощения за использование названия широко известной в своё время книги Бориса Полевого. Но оно, как никакое другое, подходит к данному очерку. Ведь одиссея Леона Коварского, если и не сравнима, то вполне сопоставима с подвигом Алексея Маресьева. В этом читатель убедится, прочитав очерк. Надеюсь, что это оправдает меня в кругу читателей и литературных критиков. Впрочем, судите сами.
Этот очерк – рассказ о нелёгкой судьбе еврейского юноши Леона Коварского в период Второй мировой войны, о его борьбе за выживание без родителей и близких ему людей. Это рассказ о том, как он, преодолевая многочисленные невзгоды, трудности и искусственные препятствия, сумел добиться весомых успехов в педагогической и научной деятельности в стране исхода. Живя в Израиле, он не остаётся безразличным к происходящим в стране социально-экономическим и политическим процессам. И на своей исторической родине он, перешагнувший уже свой 90-летний жизненный рубеж, продолжает принимать активное участие в работе общественных организаций и научных конференций, публикует статьи, выступает с лекциями, разработал практические рекомендации по улучшению состояния экономики и просвещения Израиля.
Предоставим же ему слово и на страницах этой книги «Я родился в 1927 году в Кишинёве (в то время входившим в состав Румынии) – вспоминает Леон Коварский о своём жизненном пути. – Мама, Фаня Иосифовна Рабинович, родом из местечка Скуляны (Бессарабия). Папа – Коварский Самуил-Хаим Львович из Литвы. Отец преподавал в различных еврейских учебных заведениях Кишинёва, принимал активное участие в общественной жизни города. На его публичные выступления, а также для участия в проводимых им дискуссиях приезжали известные еврейские деятели не только из Румынии. Обладая громадным интеллектом, он научил меня критически мыслить, привил любознательность, научил находить источники информации и пользоваться ими, привил трудолюбие, скромность и честность.
Мама излучала любовь, красоту и доброту, стремление помогать всем нуждающимся. К великому сожалению, она тяжело заболела, когда мне было около четырёх лет.
Была у меня ещё сестричка Фирочка, пятью годами старше меня, мы жили дружно и нежно любили друг друга.
В 1935 году в Кишинёве закрылись многие еврейские учебные заведения. Папа остался без работы. Вскоре он получил приглашение преподавать историю и географию в румынской гимназии местечка Липканы, и мы переехали туда. И здесь отец пользовался большим авторитетом и уважением.
Будучи уже в Израиле, много бывших кишинёвцев и липканцев подходили ко мне и с восхищением вспоминали отца.
Курорт Ватра-Дорней
В то время уже чувствовалось приближение опасности, и отец разъяснял мне, своему десятилетнему сыну, сущность румынского и немецкого фашизма, рассказывал об угрозе антисемитизма и гитлеризма. 28-го июня 1940 года Бессарабия и Северная Буковина были включены в состав СССР и образовали Молдавскую ССР. Основная масса еврейской интеллигенции из-за акций местных фашистских молодчиков и угроз со стороны Германии восприняла это событие положительно. Только позже, с началом безосновательных репрессий, наступило прозрение.
Весной 1941 года я с отличными оценками окончил седьмой класс и был премирован бесплатной путёвкой в пионерский лагерь Флоарецоя (недалеко от Унген) у реки Прут, рядом с пограничной заставой. 12-го июня, день моего отъезда, был последним днём общения с родными. За десять дней до начала войны я прибыл в лагерь.
В первые дни войны на этом участке стояла тишина и была надежда победить врага на его же территории. Но рассвет 1-го июля разбудил нас грохотом канонады. Обслуживающий персонал лагеря исчез. Я убедил нескольких старших ребят вместе убежать от фашистов. И мы, пять мальчиков и две девочки, двинулись в изнурительный и опасный путь на восток. Более трёх месяцев, в основном пешком, иногда с обозом эвакуированных или со стадом коров мы продвигались вперёд, голодные, оборванные, жутко переживая за родных, уже привыкшие к обстрелам вражеских самолётов, полные решимости уйти от фашистов. Иногда мы оказывались в тылу наступающего врага, но продолжали скрытно продвигаться на восток. Однажды нам удалось пробраться в товарный железнодорожный состав, но на второй день после бомбёжки паровоз отцепили, и мы вынуждены были продолжать путь пешком.
Наступила осень, тяжелее стало доставать еду, появились мучения от ночного холода. В начале октября мы добрались до узловой железнодорожной станции Ясиноватая. Здесь в эвакопункте нас накормили. Кто-то из эвакуированных собрал для нас кое-какую обувь и одежду. Через несколько дней нас посадили в поезд и 12-го октября мы прибыли в Сталинград. Нам организовали «санобработку», ведь наши тела были покрыты струпьями грязи и полчищами вшей. Потом нас сдали в детский дом им.Горького.
Так окончилась моя первая одиссея.
Я безмерно благодарен персоналу детского дома, который одичавших, отчаявшихся ребят, согрев, вернул к жизни. В 1942 году детдом эвакуировали в село Козьмодемьянское Молотовской (теперь Пермская) области. Всю старшую группу привезли в Пермь и распределили в техникумы или ремесленные училища. Таким образом, я стал учиться в строительном техникуме. Проживал вместе с эвакуированным из Белоруссии Мишей Соколовым в небольшом старом домике. За проживание мы не платили, да и нечем было платить, а хозяйка никогда и не требовала.
В то время я не задумывался, но теперь всё больше склоняюсь к мысли, что Миша тоже был евреем. За полуторагодичное совместное проживание у нас ни разу не было размолвок, но оба мы были замкнутыми. Ни разу мы не спросили друг у друга о прежней жизни.
Я всё больше скучал, тревожился о судьбе родных, всё тяжелее переносил расставание с ними.
О том, что с ними произошло, я узнал позже. С началом войны перестали ходить поезда, отсутствовала связь, и отец пошёл пешком в лагерь за мной. А это примерно 180 километров. Не найдя меня, вернулся в Липканы. Естественно, что об эвакуации родных речи уже быть не могло. Начались грабежи и погромы, вначале как самодеятельность местного населения, потом по приказу властей.
Оставшихся евреев выгнали из своих домов и погнали в Транснистрию. На этой территории, на левом берегу Днестра, готовилось место для гетто и лагерей.
Надпись на памятнике на иврите и молдавском языках
В Косоуцком лесу (Косоуцы – село на правом берегу Днестра, напротив местечка Ямполь) полицейские из местных жителей учинили зверскую расправу над безоружными, измученными, страдающими от болезней, голода и жажды людьми. О подробностях дикой бойни я узнал от очевидцев только после репатриации в Израиль. Всего в лесу 41
было замучено около 6000 человек. Папа, сестра и мачеха – Адель Исааковна Хавис держались вместе.
Двое полицейских подошли к Адели с намерением снять с её пальца кольцо. Это им не удавалось, и они стали силой его срывать. Естественно, папа заступился и получил смертельный удар по голове.
После этого подобием вил проткнули голову Адели.
Что случилось с Фирочкой, очевидцы не помнят.. .
Вернёмся к событиям в Перми. Постоянное чувство голода и ежедневные очереди для получения 400 граммов хлеба. Сахара полагалось 300 граммов в месяц, но за полтора года лишь дважды вместо сахара удалось получить галеты. Талоны на мясо, крупу и жиры из карточки вырезали для столовой при техникуме. Там можно было пообедать – похлебать горячий «суп». С чувством благодарности и восхищения вспоминаю директора техникума Баранова. Он всячески опекал таких, как я, помогал в силу возможностей, особенно в критических ситуациях (а таких было немало, и не только у меня).
Для этого, кроме сочувствия, необходимо было мужество. Однажды, в очереди за хлебом у меня из рук вырвали хлебную карточку, а до получения следующей карточки оставалось целых 12 дней. Я был в отчаянии, но никому не пожаловался. Каким-то образом Баранов узнал о случившемся. Он освободил меня от занятий и выдал официальное предписание явиться для временной работы на хлебокомбинат.
Работа была очень тяжёлой, по 12 часов в сутки. Но! Дважды в перерывах кормили супом из крупяных высевок, а после работы разрешали набрать мешок гречневой лузги. Из неё Некрасова (хозяйка) высеивала четыре-пять стаканов гречневой пыли, а лузга использовалась как топливо. И я 12 дней до получения новой карточки выжил и даже немного окреп.
В другой раз Баранов направил нас с Мишей на фабрику-кухню при авиационном заводе № 3. Там мы целый день пилили и кололи дрова. Потом нас чем-то очень вкусным накормили и выдали по буханке хлеба.
При этом строго предупредили никому об этом ничего не говорить. Вот, пожалуй, и все мои сытные дни в Перми.
Как-то в конце апреля Баранов откомандировал меня к директору одного совхоза, чтобы доставить ему бумагу и бланки. Взамен я должен был получить для себя продукты питания. Совхоз находился на правом берегу реки Сылва. Начался ледоход. Перейти на другой берег мне не удалось, я провалился под лёд.
Каким-то чудом баграми меня вытащили и в сторожевой будке обсушили. Увы! Бумага и надежда на продукты пропали.
В госпиталях был постоянный дефицит донорской крови. Техникум шефствовал над госпиталем, который размещался в здании, до войны принадлежавшем ему. Студентам, достигшим 18-и лет, предлагалось сдавать кровь. За сданную кровь полагался дополнительный паёк. Поехал и я. Мне уже исполнилось 16 лет, но выглядел едва на 14, и к сдаче крови меня не допустили. Ко мне тогда подошёл однокурсник Женя Кулябин и предложил сдать кровь по его паспорту. Мы договорились, что дополнительный паёк будет мой, а его фамилию занесут в список доноров. Кровь я сдал, но дополнительным пайком не смог воспользоваться. Я потерял сознание и только через несколько дней очнулся в гражданской больнице. После этого случая я сильно ослабел, опух, впал в депрессию.
В это время на побывку приехал зять хозяйки – старший лейтенант Зайцев. Я упросил его взять меня с собой на фронт. Таким образом, я оказался в рядах Красной Армии. Был зачислен стрелком 89-й отдельной автороты подвоза 8-й стрелковой Ямпольской дивизии. Вместе с шофёром мы подвозили на передовую различные грузы. Чаще всего боеприпасы. Вспоминаю, как наша дивизия занимала оборону между Коломыей и Печенежиным. Мы возили ящики со снарядами для артиллеристов. Надо было ползком их перетаскивать примерно на 250 метров, 44
так как местность обстреливалась. К осени мы переместились в глубь Карпат. Однажды снаряды надо было доставить к Керешмезскому перевалу (Ясиня). Во время поездки фашистский снайпер убил шофёра Пашу. Я познакомился с ним только перед рейсом и фамилию его так и не узнал. С трудом переместил его на своё место и довёл машину к пункту назначения
Потом были 254-я отдельная танковая бригада, двухнедельное пребывание в Гороховецких лагерях, получение танков на Сормовском заводе, 59-я гвардейская танковая бригада, 11-я механизированная дивизия. В декабре 1946 года я был демобилизован по состоянию здоровья и возвратился в Кишинёв.
В Кишинёве, в нашей довоенной квартире проживал майор милиции, который не разрешил мне даже зайти в квартиру. В Липканах вилла Адели Исааковны была занята под почту. Жить мне было негде, специальности не было. Я поехал в Черновцы, куда после эвакуации приехала моя двоюродная сестра Сара Рабинович. Но и у неё положение было ужасное.
С двухлетним сыном и мачехой она занимала одну комнату в коммунальной квартире. Черновицкий обком комсомола направил меня на работу освобождённым секретарём ВЛКСМ в Ставчанскую среднюю школу Кицманского района. Потом некоторое время я работал заведующим отделом школ Кицманского райкома комсомола. Время было не только голодное, но и опасное. В районе активно действовали бандеровцы. Однажды вместе с председательницей сельского совета Ахтемийчук мы выехали из Кицманя, но по дороге были захвачены бандеровцами. Ночью нам удалось сбежать, лишившись повозки и лошадей.
В 1948 году, овладев программой средней школы, я экстерном сдал экзамены и получил аттестат зрелости. Поступил на заочное отделение исторического факультета Черновицкого университета, который успешно окончил. С сентября 1948 по 1992 годы длилась моя 45-летняя педагогическая работа: воспитатель детского дома, учитель и заведующий учебной частью семилетней школы, затем учитель истории, обществоведения, математики и физики в средней школе. Потом была работа в техникуме и институте, работал доцентом университета. В 1953 году попытался поступить в аспирантуру на кафедру философии Харьковского университета. Конечно, это было наивно в период разгула государственного антисемитизма. Несмотря на то, что я лучше других сдал экзамены, мандатную комиссию не прошёл».
Однако это не выбило из седла несостоявшегося аспиранта. Заложив основы своей научной деятельности ещё при подготовке дипломной работы, Леон Коварский упорно и плодотворно сочетал преподавательскую деятельность с подготовкой кандидатской диссертации. Она носила методологический характер. В ней был введён в научный оборот большой социологический материал и научно обосновывался ряд новаций, имеющих большое практическое значение.
Диссертация рассматривалась двумя кафедрами и была рекомендована к защите. При этом положительные отзывы на неё были получены от трёх ведущих учёных страны. Тем не менее, она пять лет пролежала без движения в Совете по защите диссертаций при Киевском университете.
Лишь в 1977 году Леону Коварскому удалось заново оформить все документы и блестяще защитить диссертацию в Московском государственном университете им. Ломоносова. При этом оппоненты, в том числе и академик Ц.А. Степанян, рекомендовали доработать диссертацию и представить её к защите как докторскую.
Леон дополнил диссертацию новыми теоретическими положениями, написал и опубликовал монографию по теме докторской диссертации, добился её обсуждения на кафедре Черновицкого университета, где он в то время работал доцентом.
Научный совет при Московском педагогическом
институте им. Ленина согласился принять диссертацию к защите. И молодой учёный сдал её со всеми необходимыми документами в свой университет для отправки по назначению. Но в Москву документы не поступили. Только через год он узнал, что проректор университета Шепета Макар Терентьевич приказал диссертацию никуда не отправлять.
Обновить документы ректорат отказался. Поняв, что плетью обуха не перешибёшь, Леон решил, что диссертация, даже докторская, не стоит уже подорванного здоровья и материальных затрат.
Но и без защиты докторской диссертации Леон Коварский внёс ощутимый вклад в науку. Об этом красноречиво свидетельствует перечисление лишь некоторых фактов его научной деятельности.
Им опубликовано более 130 научных работ, в том числе 5 монографий, из которых одна персональная; он был членом оргкомитетов и редакционных коллегий ряда всесоюзных, республиканских и региональных научных, научно-практических конференций и научных сборников; он был одним из создателей и научным руководителем Черновицкого Социологического центра. Созданная и руководимая им Социологическая лаборатория Черновицкого университета, как и научная деятельность Леона Коварского, имела не только теоретическое значение, но и вносила ощутимый вклад в развитие народного хозяйства страны. К примеру, руководимый им исследовательский коллектив разработал и внедрил комплексный план социально-экономического развития города Марганец Днепропетровской области на 1971-1976 годы. План был одобрен и принят сессией городского совета, успешно реализован, дал большой социально-экономический эффект. Это был первый в Украине системный план развития города.
Реальный весомый социально-экономический эффект был получен от внедрения ещё 20 исследований, проведённых руководимым Леоном Коварским коллективом.
А многие аспиранты, ставшие впоследствии маститыми учёными, с огромным уважением, теплотой и любовью вспоминают своего мудрого и доброжелательного научного руководителя Леона Коварского.
Боевой путь и мирный созидательный труд ветерана отмечен двадцатью правительственными наградами, множеством Почётных грамот и званий.
Однако самой дорогой наградой Леон считает оценку своей деятельности его коллегами и учениками.
31 октября 1967 года газета «Шахтар Марганца» (Шахтёр Марганца) опубликовала очерк о нём «Человек и человечность». Автор его, Галина Швец, подарила Леону экземпляр газеты с дарственной надписью: «В честь 50-летия Великого Октября на память Человеку от стремящейся стать хоть немного похожей на него. Учителю от ученицы».
Вот лишь один фрагмент (в переводе с украинского) этого дорогого для Леона посвящения: «Множество вопросов задают Леониду Семёновичу студенты. На каждый он отвечает не задумываясь десятками названий, событий, фактов. Меня же более всего интересует одно-единственное: что породило эту кристальную честность, бескорыстие, скромность и великодушие?
Детство? Оно обещало малышу нелёгкое будущее: маму он увидел только на фотоснимке – её заменил любимый отец. Он оставил сыну самое богатое наследство: 4-летний мальчик уже читал книги.
Возможно, юность? Её не было. Вместо неё – суровая зрелость: фашистские людоеды, смерть двоих самых дорогих людей – отца и сестры, первая седина в пушистых кудрях 14-летнего парня. Потом – детдом, непокорённый Сталинград, суровая Пермь – и он, полуголодный, а чаще и совсем голодный, полураздетый в лютые морозы, ещё студент строительного техникума, после лекций идёт работать для фронта.
… Война закончилась. Для 19-летнего Леонида, заведующего школьным отделом райкома комсомола, она начиналась сызнова, из-за каждого угла угрожая пулей озверевшего недобитка-бандеровца.
… уполномоченный райкома ездил по сёлам, быстро находил общий язык с молодёжью. То была школа испытаний.
Уроки мужества давали вооружённые стычки с бандитами, каждая из которых могла стать последней.
Знакомство с преподавателем математики Щербаковым решило его дальнейшую судьбу, вдохнуло в него веру в свои силы, помогло преодолеть семилетний перерыв в учёбе. Днём работали, ночами сидели над книгами. За год экстерном прошёл программу средней школы, поступил в вуз.
Диплом преподавателя истории. Какой ценой достался он Леониду Семёновичу! Да к тому же не за пять, а за три года. Про это знает только он да непокорно-гордая седина. Последний экзамен студента-заочника Черновицкого университета стал первым экзаменом на право называться Человеком с большой буквы.
Как-то мы с Леонидом Семёновичем разговорились о киноискусстве. На мой вопрос, что понравилось ему в фильме «Всё остаётся людям», лаконично и чётко ответил: Люди и человечность.
И мне без комментариев стало понятно, чем чарует всех он, тот, кто щедро дарит людям радость».
«Коллектив кафедры высоко ценит Вас, Леонид Семёнович как учёного, опытного педагога, активного участника общественной жизни университета, города, области, и как доброго, отзывчивого товарища, – говорится в приветствии к 60-летнему юбилею. – Вы заслуженно пользуетесь большим авторитетом, уважением не только профессорско-преподавательского коллектива, но и студенческой молодёжи университета». В другом обращении к юбиляру его коллег в частности сказано:
«Была беда нашей Родине, и Вы её защищали мужеством. Наступило время возрождать её из пепла, и вы в солдатской гимнастёрке вышли на строительную площадку. Надо было поднимать молодёжь послевоенных лет, и Вы из райкома комсомола уходили на рассвете.
Рабочий, учитель, студент-заочник нашего университета, который ныне не только гордится вашими научными трудами, но хорошо помнит буйные кудри Лёни Коварского. Годы, вы, как чуткие струны. В вас особая мелодия поколения, воплотившего в себе сталь и нежность, полёт фантазии и практицизм: выжить, выстоять, защитить, построить, учиться и учить.
Эти годы мы считали не по Хроносу, а по результату.
И удивляемся, до чего же молодой Вы – парень этих легендарных лет, до чего современный.
Много сегодня сказано добрых слов о вашей научной, общественной, пропагандистской деятельности. Увы, Ваша многогранность не до конца раскрыта. Мы уверены, что не посрамим чести кафедры научного коммунизма и лаборатории социологических исследований университета, если высветим ещё одну грань вашего таланта – умение печь изумительные торты.
Поздравляем! Искренне очарованы духом, энергией, молодостью. Ваши философы».
В унисон с этим звучат и слова Инессы Беднарчик, поздравившей в 2001 от имени женсовета ветеранской организации Леонида Коварского с днём рождения: «Ваш вклад в жизнь нашей организации неоценим.
Высококультурный, высокообразованный, высокопорядочный и просто хороший, душевный Человек, Вы своими делами, своим интеллектом, своей безотказной работоспособностью и ответственностью помогаете комитету на должном уровне выполнять возложенные на него задачи. И за это Вам большое спасибо.
Но женсовет особенно благодарит Вас за то, что Вы создаёте атмосферу доброго отношения, внимания, заботы, покоя, что так необходимо в ветеранской организации.
… Дорогой Леонид!
Примите, пожалуйста, наше коллективное признание в любви к Вам. В общении с Вами мы забываем о возрасте и обо всём, что связано с ним.
Мы чувствуем себя не бабушками, не ветеранами, а женщинами, и даже ещё симпатичными.… И в Ваш День рождения сказать мы рады, Что Вас нам судьба подарила в награду».
Такие отзывы о себе герой нашего очерка часто слышит не только в дни рождения.
С того момента, как семья Коварских репатриировалась в Израиль, прошло уже много времени. Но её до сих пор помнят, уважают и нежно любят в стране исхода. Вот, например, фрагмент письма, полученного четой Коварских из украинского города Ровно накануне нового, 2011, года от Лидии Соловьёвой:
«Здравствуйте, мои милые, дорогие, любимые, чудесные, самые замечательные для нас наши далёкие друзья!
Здравствуйте, наши драгоценные, самые лучшие, самые прекрасные Лёнечка и Жанночка!»
Нетания Люди, подобные Леону Коварскому, воистину составляют золотой фонд русскоязычной алии, но, к сожалению, не государства в целом.
Невостребованность громадного опыта и огромного творческого потенциала наших бывших соотечественников является не только вопиющей несправедливостью по отношению к ним, но и наносит ощутимый ущерб нашему государству. Об этом уже давно пора бы задуматься власть предержащим, а не заботиться лишь о своём личном благополучии.
AlexBBS
→
Встреча с Президентом Израиля